Е Щ Е Р АЗ О М АР К С О В О Й К О Н Ц Е П Ц ИИ О Т Ч У Ж Д Е Н И Я

I.  Введение

Отчуждение стало в XX веке одной из самых важных и широко обсуждаемых тем, и в этих дискуссиях ключевую роль играли теоре- тические построения Маркса. Однако, вопреки тому, что можно было бы подумать, сама концепция отчуждения не развивалась «линейно», и публи- кация ранее неизвестных текстов, в которых Маркс размышлял об отчуж- дении, обозначила важные вехи в трансформации и распространении тео- рии.

Смысл этого слова на протяжении столетий несколько раз менялся. В теологическом дискурсе оно означало дистанцию между человеком и Бо- гом, в теориях общественного договора – утерю индивидуумом своей пер- воначальной свободы, в английской политэкономии – переход собствен- ности от одного владельца к другому. Первое систематическое философ- ское изложение темы отчуждения содержалось в работах Г. В. Ф. Гегеля, ко- торый в «Феноменологии духа» ввел термины Entäusserung (буквально –«самоовнешнение», «самообнаружение» или же «самоотречение», «отре- шение от себя») и Entfremdung («отчуждение», «отделение от себя») для обозначения становления духа чем-то отличным от самого себя в мире объективности. Эта проблема в целом еще занимала видное место в тру- дах левых гегельянцев, и выдвинутая Людвигом Фейербахом в работе«Сущность христианства» теория религиозного отчуждения, – т. е. проеци- рования человеком собственной сущности на воображаемое божество (в«Сущности христианства» (1841), – внесла значительный вклад в развитие концепции. Затем «отчуждение» исчезло из философской мысли, и никто из видных мыслителей второй половины XIX в. не уделял ему особого вни- мания. Даже Маркс в работах, публиковавшихся при его жизни, редко ис- пользовал этот термин; в марксизме II Интернационала (1889–1914) он от- сутствовал полностью.

На протяжении этого периода, однако, некоторые мыслители разраба- тывали концепции, которые позднее были ассоциированы с концепцией отчуждения. В работах «О разделении общественного труда» (1893) и«Самоубийство» (1897) Эмиль Дюркгейм ввел термин «аномия» для указа- ния на ряд эффектов, проявляющихся, когда вслед за существенным углуб- лением разделения труда наступает кризис норм, обеспечивающих соци- альную сплоченность. Социальные тенденции, сопутствующие масштабным изменениям в процессе производства, легли также в основу теорий немец- ких социологов: Георг Зиммель в «Философии денег» (1900) уделил большое внимание господству социальных институтов над отдельными людьми и растущему «обезличиванию» человеческих отношений, а Макс Вебер в «Экономике и обществе» (опубл. в 1922) остановился на феноме- нах «бюрократизации» в обществе и «рационального расчета» в отноше- ниях между людьми, рассматривая эти феномены как суть капитализма. Но названные авторы полагали, что они описывают непреодолимые тенден- ции, и в своих размышлениях часто руководствовались желанием усовер- шенствовать существующий общественный и политический строй, – во всяком случае, не заменить его каким-то иным.

II. Второе открытие отчуждения

Второе открытие теории отчуждения произошло благодаря Дьердю Лу- качу, который в «Истории и классовом сознании» (1923) сослался на неко- торые места из «Капитала» Маркса, особенно на раздел о «товарном фети- шизме» (Der Fetishcharakter der Ware), и ввел термин «овеществление» или«опредмечивание» (Verdinglichung, Versachlichung) для описания феноме- на, когда трудовая деятельность противостоит людям как нечто объектив- ное и независимое, господствуя над ними посредством объективных авто- номных законов. В сущности, однако, теория Лукача была еще схожа с геге- левской, поскольку он представлял себе овеществление как некоторое«структурное данное». Много позже, когда благодаря появлению француз- ского перевода20 эта работа вызвала широкий отклик среди студентов и активистов левого толка, Лукач решил опубликовать ее заново, с длинным самокритичным предисловием (1967), в котором он объяснял, что «Историяи классовое сознание» «следует Гегелю постольку, поскольку в этой книге отчуждение тоже уравнивается с опредмечиванием» 21.

Другим автором, сосредоточившимся на этой теме в 1920-е годы, был Исаак Рубин, доказывавший в своих «Очерках по теории стоимости Марк- са», что теория товарного фетишизма «представляет собой основу всей экономической системы Маркса и, в частности, его теории стоимости» 22. На взгляд этого русского автора, «овеществление» общественных отношений«есть реальный факт товарно-капиталистического хозяйства» 23; «…«овеще- ствление» производственных отношений не «мистификация» только, не ил- люзия, а одна из особенностей экономической структуры современного общества. … Фетишизм – явление не только общественного сознания, но и общественного бытия» 24.

Несмотря на эти проницательные замечания, – обнаруживающие дар предвидения, если мы вспомним, когда это было написано, – работа Руби- на не смогла способствовать более широкому знакомству с теорией отчуж- дения: она попала в поле восприятия на Западе лишь в 1972 году, когда была переведена на английский (и затем с английского на другие языки).

Решающим событием, которое наконец радикально подтолкнуло про- цесс распространения концепции отчуждения, стал выход в свет в 1932 году «Экономическо-философских рукописей 1844 года» – не публиковав- шегося ранее текста молодого Маркса. «Рукописи» быстро стали одним из наиболее широко тиражируемых, переводимых и обсуждаемых философ- ских произведений XX века; они раскрывали ту центральную роль, кото- рую отводил теории отчуждения Маркс в важный для формирования егоэкономической мысли период – период открытия политической эконо- мии 25. Ибо с помощью своей категории отчужденного труда (entfremdete Arbeit)26 Маркс не только расширил проблему отчуждения, выведя ее из философской, религиозной и политической сферы – в экономическую сфе- ру материального производства; он также показал, что экономическая сфе- ра существенна для понимания и преодоления отчуждения в других сфе- рах. В «Экономическо-философских рукописях 1844 года» отчуждение представляется как феномен, в котором продукт труда противостоит труду«как некое чуждое существо, как сила, не зависящая от производителя». По Марксу:

«Отчуждение [Entäusserung] рабочего в его продукте имеет не только то значение, что его труд становится предметом, приобретает внешнее су- ществование, но еще и то значение, что его труд существует вне его, неза- висимо от него, как нечто чужое для него, и что этот труд становится про- тивостоящей ему самостоятельной силой; что жизнь, сообщенная им предмету, выступает против него как враждебная и чуждая»27.

Наряду с этим общим определением, Маркс перечислил четыре аспекта отчуждения рабочего в буржуазном обществе:

1) он отчужден от продукта своего труда, который становится для него

«предметом чуждым и над ним властвующим»;

2) он отчужден от своей трудовой деятельности, которая им восприни- мается как «повернутая против него самого», «ему не принадлежащая дея- тельность»28;

3) он отчужден от «родовой сущности человека», превращающейся в

«чуждую ему сущность»;

4) он отчужден от других людей и отчужден по отношению к их труду и предмету их труда29.

Для Маркса, в противоположность Гегелю, термин «отчуждение» не был равнозначен «овеществлению» как таковому, а соответствовал конкретно- му феномену в рамках четко определенной формы экономики: наемному труду и превращению продуктов труда в объекты, противостоящие произ- водителям. Политическое различие между этими двумя позициями огром- но. В то время как Гегель представлял отчуждение как онтологическое вы- ражение труда, Маркс понимал его как нечто характерное для конкрет- ной – капиталистической – эпохи производства и считал, что оно может быть преодолено через «эмансипацию общества от частной собственно- сти» 30. Аналогичные соображения высказывались им в записях конспекта

«Основ политической экономии» Джемса Милля:

«Мой труд был бы свободным проявлением жизни и поэтому насла- ждением жизнью. При предпосылке частной собственности он является отчуждением жизни, ибо я тружусь для того, чтобыжить, чтобы добывать себе средства к жизни. Мой труд не есть моя жизнь.

Во-вторых: в труде я потому утверждал бы мою индивидуальную жизнь и, следовательно, собственное своеобразие моей индивидуально- сти. Труд был бы моей истинной, деятельной собственностью. При пред- посылке частной собственности моя индивидуальность отчуждена от меня до такой степени, что эта деятельность мне ненавистна, что онадля меня – мука и, скорее, лишь видимость деятельности. Поэтому труд является здесь также лишь вынужденной деятельностью и возлагается на меня под давлением всего лишь внешней случайной нужды, а не в силувнутренней необходимой потребности» 31.

Таким образом, даже в этих фрагментарных, временами неуверенных ранних работах Маркс всегда рассматривал отчуждение с исторической, а не с «природной» точки зрения.

III. Немарксистские концепции отчуждения

Исторической, не онтологической, концепции отчуждения, однако, по- требовалось немало времени, чтобы прижиться. В начале XX столетия большинство авторов, обращавшихся к этому феномену, рассматривали его как универсальный аспект существования человека. Например, Мартин Хайдеггер в своей работе «Бытие и время» (1927) использовал чисто фи- лософский подход к отчуждению. Категорией, применявшейся им в фено- менологии отчуждения, было «падение», «упадшесть» (Verfallen), т. е. тен- денция «здесь-бытия» (Dasein – онтологически представленного человече- ского существования) к утере себя в неподлинности и конформизме окру- жающего мира. Для Хайдеггера «упадшесть в «мир» подразумевает раство- рение в бытии-друг-с-другом, насколько последнее ведомо толками, любо- пытством и двусмысленностью» – воистину нечто совершенно отличное от ситуации фабричного рабочего, находившейся в центре внимания теоре- тических работ Маркса. Более того, Хайдеггер не рассматривает эту «упад- шесть» как «дурное и прискорбное онтическое свойство, допускающее, возможно, преодоление на продвинутых стадиях человеческой культуры», но скорее как онтологическую характеристику, «экзистенциальный модус бытия-в-мире» 32.

Герберт Маркузе, в отличие от Хайдеггера, хорошо знавший работы Маркса, отождествлял отчуждение с овеществлением или опредмечивани- ем как таковым, а не с тем, как оно проявляется в капиталистических производственных отношениях. В эссе, опубликованном в 1933 г., он дока- зывал, что «обременительный характер труда» 33 не может быть объяснен только «конкретными условиями выполнения труда, социально-техниче- ским структурированием труда»34, но должен рассматриваться как одна из его фундаментальных характеристик:

«В процессе труда трудящийся всегда «с вещью», стоит ли он у маши- ны, разрабатывает ли технические планы, занят ли организационными мерами, изучает ли научные проблемы, обучает ли людей и т. д. В своей деятельности он позволяет вещи направлять себя, подчиняет себя и по- винуется ее законам, даже когда он господствует над предметом своей деятельности. … В любом случае он не «с самим собой» …он «с иным, не- жели он сам», даже когда в этой деятельности осуществляется его соб- ственная свободно принятая для себя жизнь. Это овеществление и отчуж- дение человеческого существования … неустранимо в принципе» 35.

С точки зрения Маркузе, имела место некая «изначальная отрицатель- ность трудовой деятельности», неотъемлемая от «самой сути человеческого существования»36. Поэтому критика отчуждения стала критикой технологии и труда вообще, и преодоление отчуждения полагалось возможным лишь в момент игры, когда люди могут обрести свободу, которой они лишены в производственной деятельности: «В одном только броске мяча игрок до- стигает бесконечно большего триумфа человеческой свободы над овеще- ствлением, чем в самом великом достижении технического труда»37.

В «Эросе и цивилизации» (1955) Маркузе столь же четко дистанциро- вался от концепции Маркса, доказывая, что человеческая эмансипация мо- жет быть достигнута лишь через отмену труда и утверждение либидо и игры в общественных отношениях. Он отвергал какую-либо возможность того, что общество, основанное на совместном владении средствами производства, могло бы преодолеть отчуждение, на том основании, что труд вообще, а не только наемный труд, есть служение

«…аппарату, который находится вне их [огромного большинства насе- ления] контроля и действует как независимая сила, которой индивиды должны подчиниться, если они хотят жить. И чем более специализируется разделение труда, тем более отчужденным он становится. …отчужденный труд, лишенный удовлетворения, отрицает принцип удовольствия» 38.

Главной нормой, против которой люди должны были восставать, стал навязываемый обществом «принцип производительности» (performance principle). Ибо, на взгляд Маркузе:

«Вместе с этим развитием господства развертывается конфликт меж- ду сексуальностью и цивилизацией. Под властью принципа производи- тельности тело и душа превращаются в инструменты отчужденного труда. Как таковые они могут функционировать, только отказавшись от свободы либидозного субъект-объекта, которым первоначально является челове- ческий организм и которого он желает. …человек существует в качестве инструмента отчужденного труда»39.

Отсюда следует, что, «как бы справедливо и рационально ни было устроено материальное производство, оно никогда не стало бы царством свободы и удовлетворения», и лишь «область по ту сторону труда означает свободу и самореализацию»40. Альтернатива, предложенная Маркузе, – отказ от столь дорогого Марксу мифа о Прометее и приближение к «дио- нисийской» перспективе – «освобождению Эроса» 41. В противоположность

Фрейду, утверждавшему в статье «Недовольство культурой» (1929), что не- репрессивная организация общества повлекла бы за собой опасный ре- гресс по сравнению с тем уровнем цивилизованности, который был достиг- нут в человеческих отношениях, Маркузе был убежден, что, если освобо- ждение инстинктов произойдет в технологически передовом «свободном обществе», служащем человечности, это не только будет способствовать прогрессу, но и создаст «новые и прочные трудовые отношения». Но его указания относительно того, как новое общество могло бы возникнуть, были довольно темны и утопичны. В конечном итоге он выступил вообще против «технологического доминирования», так что его критика отчужде- ния более не была направлена против капиталистических производствен- ных отношений; а его мысли насчет изменения общества были настолько пессимистичны, что включали рабочий класс в число субъектов, работаю- щих на защиту сложившейся системы.

Две ведущих фигуры «франкфуртской школы», Макс Хоркхаймер и Тео- дор Адорно, также разработали теорию универсального отчуждения, воз- никающего в результате агрессивного общественного контроля и манипу- ляции потребностями со стороны средств массовой информации. В «Диа- лектике просвещения» (1944) они доказывали, что «техническая рацио- нальность сегодня является рациональностью господства как такового. Она есть свойство отчужденного от самого себя общества быть обществом при- нуждения». Это означало, что в современном капитализме даже сфера свободного времени – свободного от работы, вне рабочего процесса, – поглощается механизмами воспроизводства консенсуса.

После второй мировой войны концепция отчуждения проникла также в психоанализ. Те, кто стал ее использовать, исходили из теории Фрейда, со- гласно которой человек вынужден выбирать между природой и культурой, и для того, чтобы наслаждаться благами и безопасностью цивилизации, ондолжен подавлять свои импульсы. Некоторые психологи связывали от- чуждение с психозами, возникающими у некоторых людей вследствие это- го внутренне конфликтного выбора; тем самым вся обширная проблемати- ка отчуждения сводилась ими к чисто субъективному феномену.

Среди авторов – сторонников психоанализа больше всех занимался проблемой отчуждения Эрих Фромм. В отличие от большинства своих кол- лег, он никогда не отделял его проявления от исторического контекста капитализма; в действительности, в его книгах «Здоровое общество» (1955) и «Марксова концепция человека» (1966) понятие отчуждения ис- пользовалась в попытке навести мосты между психоанализом и марксиз- мом. И все же Фромм также делал основной акцент на субъективность, и его концепция отчуждения, которое он кратко определил как «такой способ восприятия, при котором человек ощущает себя как нечто чуж- дое», оставалась слишком узко сфокусированной на индивидууме, Более того, его изложение концепции Маркса основывалось только на «Экономи- ческо-философских рукописях 1844 года» и обнаруживало глубокое недо- понимание того особого и центрального положения, которое в теории Маркса занимает понятие отчужденного труда. Этот пробел помешал Фромму должным образом оценить значимость объективного отчуждения (отчуждения рабочего в процессе труда и относительно продукта труда) и привел к тому, что проповедуемые им взгляды создают впечатление лице- мерного игнорирования базовых структурных отношений:

«Маркс думал, что рабочий класс – это самый отчужденный класс… Маркс не мог предвидеть масштабов массового отчуждения, которое охватило большую часть человечества… Например, служащий, посредник, представитель фирмы, менеджер сегодня – это же люди еще более от- чужденные, чем профессиональный рабочий. Деятельность рабочего еще в какой-то мере является выражением его личных способностей (ловко- сти, надежности и т. д.), и у него нет необходимости продавать свою лич- ность: свою улыбку, свое мнение и т. д.».

Одна из основных немарксистских теорий отчуждения связана с Жан- Полем Сартром и французскими экзистенциалистами. Действительно, в 1940-е годы, отмеченные ужасами войны и последовавшим моральным кризисом, феномен отчуждения – отчасти под влиянием неогегельянства Александра Кожева – стал часто упоминаться как в философской литера- туре, так и в художественных текстах. Однако, опять же, здесь речь шла о намного более общем понятии, чем в теории Маркса: отчуждение стало отождествляться с некоторой расплывчатой неудовлетворенностью, испы- тываемой человеком в обществе, с расколом между человеческой индиви- дуальностью и миром опыта, и определяться как непреодолимое свойство человеческого бытия («ситуация человека» – “condition humaine”). Фило- софы-экзистенциалисты не выдвигали предположений о социальном происхождении отчуждения, но рассматривали его как неизбежно связан- ное с любой «фактичностью» (такому взгляду, несомненно, способствовала неудача советского эксперимента) и «инаковостью» людей по отношению друг к другу. В 1955 г. в одной из наиболее значимых работ данного направления эту позицию изложил Жан Ипполит:

«[Отчуждение] нельзя, по-видимому, свести исключительно к понятию отчуждения человека при капитализме в понимании Маркса. Послед- нее – лишь частный случай более универсальной проблемы человече- ского самосознания, которое, будучи неспособно понять себя как изоли- рованное cogito, может лишь признать себя в некотором слове, им по- строенном, в других «я», которые оно признает и которые от него время от времени отмежевываются. Но этот способ открытия себя через Друго- го, это опредмечивание всегда есть в той или иной степени отчуждение, потеря себя и одновременно открытие себя. Таким образом, опредмечи- вание и отчуждение неразделимы, и их соединение – просто выражение диалектической напряженности, наблюдаемой в самом движении исто- рии».

Маркс помог разработать критику человеческого порабощения, взяв в качестве основы противостояние капиталистическим производственным отношениям. Траектория экзистенциалистов была обратной: они пытались включить те части работы Маркса, которые, по их мнению, принесли бы пользу их собственному подходу, в чисто философскую дискуссию, из кото- рой устранена любая историческая критика.

IV. Полемика о ранних работах Маркса об отчуждении

Дискуссии об отчуждении, которые разворачивались во Франции, не- редко обращались к теориям Маркса. Часто, однако, при этом ссылались только на «Экономическо-философские рукописи 1844 года»; не принима- лись во внимание даже те разделы «Капитала», которые использовал Лу- кач для построения своей теории опредмечивания. Более того, некоторые фразы из «Рукописей 1844 года» были вырваны из контекста и превраще- ны в сенсационные цитаты, якобы доказывавшие существование другого,

«нового» Маркса, философски насыщенного и свободного от экономиче- ского детерминизма, который критики приписывали «Капиталу» (часто не прочитав его). Основываясь, опять же, на текстах 1844 года, французские экзистенциалисты акцентировали в особенности понятие самоотчуждения (Selbstenfremdung), т. е. отчуждения рабочего от человеческого рода и от других таких же людей; Маркс действительно обсуждал это явление в своих ранних работах, но всегда в связи с объективным отчуждением.

Ту же самую вопиющую ошибку можно видеть у ведущего послевоенно- го теоретика-политолога – Ханны Арендт. В «Ситуации человека» она вы- строила свое изложение концепции Маркса об отчуждении на основе

«Экономическо-философских рукописей 1844 года» и даже при этом рассматривала изолированно лишь один из упомянутых Марксом видов отчуждения – «субъективное отчуждение». Это позволило ей утверждать, что:

«…лишение собственности есть один из модусов, в каких происходит отчуждение от мира, и законом, по которому совершенно против намере- ния всех его участников развивалось Новое время, была экспроприация и тем самым отчуждение от мира определенных слоев населения. … Отчуждение от мира, а не отчуждение от самости, как полагал Маркс, яв- ляется признаком Нового времени.

Свидетельством ее недостаточного знакомства со зрелыми работами Маркса является тот факт, что она, признавая, что Маркс «до известной сте- пени признавал и отчуждение мира в капиталистическом хозяйстве», ссы- лается лишь на несколько строк из его очень ранней журналистской статьи

«Дебаты по поводу закона о краже леса» (1842), а не на десятки более важных страниц в «Капитале» и подготовительных рукописях к нему. Ее неожиданный вывод: «…подобные ситуативные соображения играют вооб- ще в творчестве Маркса вторичную роль; побеждает всегда крайний субъ- ективизм Нового времени». Где и каким образом Маркс в своем анализе капиталистического общества выдвигал на первый план «отчуждение от самости» – остается тайной, которую Арендт так и не открыла в своих со- чинениях.

В 1960-х гг. теория отчуждения, представленная в «Экономическо- философских рукописях 1844 года», стала главным «яблоком раздора» в интерпретации работ Маркса в более широком плане. Утверждалось, что между «молодым» и «поздним» Марксом следует проводить резкое раз- граничение; это произвольное и искусственное противопоставление под- держивали как те, кто предпочитал его раннее философское творчество, так и те, для кого единственно подлинным был Маркс «Капитала» (в частности, Луи Альтюссер и советские авторы). В то время как первые счи- тали теорию отчуждения в «Экономическо-философских рукописях 1844 года» важнейшей частью социально-критической теории Маркса, послед- ние часто демонстрировали настоящую «фобию отчуждения» и пытались вначале преуменьшить важность этой концепции, а когда такая стратегиястала уже невозможной – всю тему отчуждения списали на «юношеские неточности и остатки гегельянства», от которых Маркс впоследствии отка- зался. Авторы, принадлежавшие к первому лагерю, на это возражали, что

«Рукописи 1844 года» написаны 26-летним человеком, как раз приступив- шим к своим основным исследованиям; но представители второго лагеря тем не менее отказывались признать важность теории отчуждения Маркса даже тогда, когда публикация новых текстов ясно показала, что он никогда не терял к ней интереса и что на главных этапах работы, которой он посвя- тил свою жизнь, эта теория занимала значительное место.

Утверждать, как это делали многие, что теория отчуждения «Рукописей 1844 года» занимала центральное место в проблематике теоретической мысли Маркса, – столь очевидно неверно, что это доказывает лишь незна- комство с его работами. С другой стороны, когда Маркс стал наиболее ча- сто обсуждаемым и цитируемым автором в мировой философской литера- туре благодаря его новоопубликованным текстам об отчуждении, тот факт, что по всей этой теме и связанным с ней спорам из Советского Союза не было слышно ничего, стал впечатляющим образцом «инструментального» использования произведений Маркса в СССР. Ибо существование отчужде- ния в Советском Союзе и его странах-сателлитах отрицалось без обсужде- ния, и к любым текстам, касавшимся этого вопроса, относились с подозре- нием. Как писал Анри Лефевр: «В советском обществе отчуждение не мог- ло быть проблемой и не должно быть проблемой в дальнейшем. По прика- зу свыше, по государственным соображениям это понятие должно было ис- чезнуть». Поэтому до 1970-х гг. очень немногие авторы в «социалистиче- ском лагере» уделяли внимание соответствующим текстам.

Многие хорошо известные западные авторы также преуменьшали сложность этого феномена. Люсьен Гольдманн, например, считал возмож- ным преодоление отчуждения в социально-экономических условиях того времени и в своих «Диалектических исследованиях» (1959) доказывал, чтооно будет исчезать или идти на убыль просто под воздействием планиро- вания.«Овеществление», – писал он, – «есть в действиительности фено- мен, тесно связанный с отсутствием планирования и с производством для рынка»; советский социализм на Востоке и кейнсианская политика на Западе приводят «в первом случае к устранению овеществления; а во вто- ром – к его прогрессирующему ослаблению».История показала ошибоч- ность его прогнозов.

V. Неотразимое очарование теории отчуждения

В 1960-е годы началась настоящая мода на теории отчуждения, и на эту тему по всему миру были опубликованы сотни книг и статей. Наступил прямо-таки «век отчуждения». Авторы, представлявшие самые разные по- литические направления и академические дисциплины, называли причи- нами отчуждения коммодификацию, избыточную специализацию, аномию, бюрократизацию, конформизм, консьюмеризм, утрату ощущения собствен- ной «самости» среди новых технологий, даже личную обособленность, апа- тию, социальную или этническую маргинализацию и загрязнение окружаю- щей среды.

Концепция отчуждения, казалось, в совершенстве выражала «дух эпо- хи», и в своей критике капиталистического общества она, действительно, стала той общей темой, на которой сошлись антисоветский философский марксизм и наиболее демократические и прогрессивные течения католи- ческого мира. Но популярность концепции и ее применение без всякого разбора привели к полной неясности в терминологии. За несколько лет«отчуждение» превратилось, таким образом, в пустую формулой, покрыва- ющую весь спектр проявлений человеческого несчастья, – настолько все- объемлющую, что это порождало убеждение в невозможности изменить ситуацию.

С появлением книги Ги Дебора «Общество спектакля», вскоре после первой же публикации в 1967 году ставшей настоящим манифестом для поколения студентов, взбунтовавшихся против существующей системы, теория отчуждения соединилась с критикой нематериального произ- водства. Основываясь на тезисах Хоркхаймера и Адорно, согласно которым

«производство согласия» с существующим общественным строем стало включать индустрию досуга, Дебор доказывает, что нетрудовую сферу бо- лее нельзя рассматривать отдельно от производственной деятельности:

«Тогда как на первоначальной фазе капиталистического накопления

«политическая экономия видела в пролетарии лишь рабочего», который должен получать необходимый минимум для поддержания своей рабо- чей силы, совершенно не рассматривая его «в его досуге, в его человече- ском качестве», эта идейная позиция господствующего класса оборачи- вается сразу же, как только степень избыточности, достигнутая в произ- водстве товаров, требует от рабочего избытка соучастия. Этот рабочий, внезапно отмытый от тотального презрения, на что ему явственно указы- вают все способы организации производственного процесса и контроля, за пределами последних ежедневно и явно обнаруживает, что в качестве потребителя с ним, с впечатляющей вежливостью, обращаются как с важ- ной персоной. То есть товарный гуманизм принимает в расчет «досуг и человеческий облик» трудящегося просто потому, что политическая эко- номия сегодня может и должна господствовать над этими сферами как экономия политическая».

Поэтому, на взгляд Дебора, в то время как первоначально доминирова- ние экономики над общественной жизнью приняло форму «вырождения быть в иметь», «настоящая фаза» ведет «к повсеместному сползанию иметь в казаться». Эта мысль побудила его поставить в центр своего ана- лиза мир спектакля: социальная функция спектакля есть «конкретное производство отчуждения»; спектакль – это феномен, в котором достигает своего полного завершения «принцип товарного фетишизма». В этих условиях отчуждение утверждается до такой степени, что оно реально ста- новится для индивидуумов волнующим переживанием, новым «опиумом народа», побуждая людей потреблять и «признавать себя в господствую- щих образах потребностей» 64, уводя их все дальше от их собственных же- ланий и реального существования:

«Спектакль – это стадия, на которой товару уже удалось добиться полного захвата общественной жизни. … Современное экономическое производство распространяет свою диктатуру и вширь и вглубь. … На этом этапе «второй индустриальной революции» отчужденное потребле- ние становится некоей обязанностью масс, дополнительной по отноше- нию к отчужденному производству»65.

Идя по стопам Дебора, Жан Бодрийяр также использовал концепцию отчуждения, чтобы критически интерпретировать социальные перемены, которые появляются с поздним капитализмом. В своей книге «Обществе потребления», дистанцируясь от марксистской сосредоточенности на цен- тральном положении производства, в качестве первичного фактора в современном обществе он рассматривает потребление. «Эра потребле- ния», когда реклама и опросы общественного мнения создают ложные по- требности и массовый консенсус, стала также и «эрой глубокого отчужде- ния»:

«Логика товара распространяется, управляя сегодня не только про- цессами труда и производства материальных продуктов, она управляет всей культурой, сексуальностью, человеческими отношениями вплоть до индивидуальных фантазмов и импульсов. …все делается спектаклем, то есть представляется, производится, организуется в образы, в знаки, в по- требляемые модели»66.

Политические выводы Бодрийяра были, однако, довольно непоследова- тельны и пессимистичны. Столкнувшись с массовым общественным броже- нием, он счел, что «участники майского протеста» 1968 года «не избежали этой ловушки, которая состоит в чрезмерном овеществлении объектов и потребления и в придании им дьявольской ценности»; он критиковал «всеразоблачения, все речи об «отчуждении», всякую насмешку над поп-артом и антиартом» как всего лишь «обвинение[, которое] составляет часть игры: это критический мираж, антифабула, которая усиливает фабулу» 67. Таким образом, далеко отойдя от марксизма, в котором в качестве «социального начала отсчета» для изменения мира выступает рабочий класс, он завер- шил свою книгу мессианским призывом – столь же общим, сколь и эфе- мерным: «Мы ждем грубых нашествий и внезапных разрушений, которые столь же непредвидимо, но очевидно, как в мае 1968 года, разобьют эту белую мессу» 68.

VI. Теория отчуждения в североамериканской социологии

В 1950-е годы концепция отчуждения вошла также в словарь северо- американской социологии, но здесь подход к этой теме сильно отличался от преобладавшего в то время в Европе. «Мейнстрим» социологии тракто- вал отчуждение как проблему отдельного человека, а не общественных от- ношений69, и поиск решений концентрировался на способности индивиду- умов приспосабливаться к существующему порядку, а не на коллективных практических действиях по изменению общества70.

Здесь также имел место длительный период неопределенности, прежде чем оформилось ясное и общепризнанное определение предмета. Некото- рые авторы считали отчуждение позитивным феноменом – средством вы- ражения творческой способности, неотъемлемой вообще от человеческого состояния 71. Согласно другому распространенному взгляду, отчуждение вы- растает из «зазора» между отдельным человеком и обществом72; Сеймур Мелман, например, усматривал корни отчуждения в разрыве между фор- мулировкой решений и их выполнением и считал, что оно влияет и на рабочих, и на администрацию73. В статье «Мера отчуждения» (1957), открыв- шей дискуссию об этом понятии в журнале American Sociological Review, Гвинн Неттлер в попытке построить соответствующее определение обра- тился к результатам опроса общественного мнения. Но, составляя резкий контраст со строгими традициями рабочего движения в области изучения условий труда, его опрос создавал впечатление, что источником вдохнове- ния для него служили тогдашние маккартистские каноны, а не принципы научного исследования74. Ибо он фактически отождествлял отчуждение с неприятием консервативных принципов американского общества: «после- довательной приверженностью непопулярным и враждебным установкам по отношению к семейным ценностям, средствам массовой информации и массовым вкусам, текущим событиям, народному образованию, традицион- ной религии и представлениям о жизненных целях, патриотизму и избира- тельному процессу» 75.

Корректировка этой концептуальной узости американского социологи- ческого взгляда началась с публикации короткой статьи Мелвина Симена

«Что значит отчуждение» (1959), ссылка на которую вскоре стала обяза- тельной для всех исследователей в этой области. Его перечень пяти основ- ных типов отчуждения – бессилие, отсутствие смысла (т. е. неспособность«Читаете ли вы ReadersDigest?»; «Любите ли вы участвовать в церковной де- ятельности?»; «Интересуют ли вас национальные зрелищные виды спорта (футбол, бейсбол)?» (“A measure of alienation,” American Sociological Review, vol. 22, no. 6 [December 1957], 675). Согласно его выводам, отрицательные от- веты свидетельствовали об отчуждении; в другом месте он добавлял: «по- видимому, мало сомнений в том, что эта шкала измеряет степень отчужден- ности от нашего обществапонимать окружающие события), отсутствие значимых норм, изоляция и самоотчужденность76 – показывал, что он также подходил к этому феноме- ну в основном в чисто субъективном аспекте. Роберт Блаунер в своей кни- ге «Отчуждение и свобода» (1964) схожим образом определил отчуждение как «характеристику персонального опыта, порождаемую определенными социальными конфигурациями» 77, хотя обширные исследования Блаунера привели его к обнаружению корней отчуждения в «занятости в крупных корпорациях и обезличенных бюрократических структурах, повсеместно распространенных во всех индустриальных обществах» 78.

Американская социология в то время, как правило, рассматривала от- чуждение как проблему, связанную с системой индустриального произ- водства, неважно – социалистического или капиталистического; и затраги- вавшую главным образом человеческое сознание 79. Это существенное сме- щение в подходах к проблеме, в конечном счете, снижало качество анали- за определяющих отчуждение историко-социальных факторов или даже исключало такой анализ, порождая своего рода «гиперпсихологизацию», когда отчуждение трактовалось не как социальная проблема, а как патоло- гический симптом у отдельных личностей, поддающийся излечению на ин- дивидуальном уровне 80. Тогда как в марксистской традиции концепция от- чуждения служила самой резкой критике капиталистического способа производства, ее институционализация в области социологии сводила от- чуждение к феномену индивидуальной неадаптированности к социальным нормам. Аналогично, критический аспект, присущий этой концепции в философии (даже у авторов, полагавших горизонт отчуждения непреодоли- мым), теперь сменился иллюзорной нейтральностью 81.

Другим последствием этой метаморфозы стало теоретическое обедне- ние концепции. Из сложного феномена, относившегося к трудовой дея- тельности человека и его социальному и интеллектуальному существова- нию, отчуждение превратилось в частную категорию, подразделяемую со- ответственно академическим исследовательским специализациям 82. Аме- риканские социологи доказывали, что этот методологический выбор поз- волил им освободить изучение отчуждения от любых политических ассо- циаций и придать ему научную объективность. Но в действительности этот

«поворот» к аполитичности имел очевидный идеологический подтекст, по- скольку под лозунгами деидеологизации и ценностной нейтральности скрывалась поддержка господствующих ценностей и общественного строя. Итак, разница между марксистскими и американскими социологически- ми концепциями отчуждения состояла не в том, что первые носили полити- ческий, а вторые – научный характер. Дело скорее в том, что теоретики марксизма были носителями ценностей, противоположных тем, которым принадлежала гегемония в американском обществе, в то время как идео- логи США поддерживали ценности существующего строя, умело маскируя их под вечные ценности человечества83. В американском академическом контексте концепция отчуждения подверглась самой настоящей фальсифи- кации и в конечном счете стала использоваться защитниками именно техклассов общества, против которых она столь долго направлялась 84.

VII. Отчуждение в «Капитале» и подготовительных рукописях к нему

Для тех, кто пытался противостоять этому положению дел, важную роль играли собственные произведения Маркса. После публикации новых тек- стов внимание, первоначально сосредоточенное на «Экономико-философ- ских рукописях 1844 года», стало чаще переключаться на другие работы, что позволило реконструировать развитие его идей более точно.

Во второй половине 1840-х гг. Маркс отказался от частого использова- ния термина «отчуждение»; важнейшие исключения – его первая написан- ная совместно с Энгельсом книга «Святое семейство» (1845), где этот тер- мин иногда появляется в полемике с Бруно и Эдгаром Бауэрами, и один от- рывок из «Немецкой идеологии» (1845–1846), также написанной вместе с Энгельсом. Отказавшись от мысли публиковать «Немецкую идеологию», Маркс вернулся к теории отчуждения в работе «Наемный труд и капи- тал» – сборнике статей, основу для которых составили лекции, читанные им в Немецком рабочем обществе в Брюсселе в 1847 г., – но сам термин

«отчуждение» там не появляется: он звучал бы слишком абстрактно для той аудитории, к которой собирался обращаться автор. В этих текстах Маркс писал, что наемный труд не является «частью жизни» рабочего:

«напротив, трудиться значит для него жертвовать своей жизнью». Рабочая сила – товар, который рабочий вынужден продавать, «чтобы жить», и «про- дукт его деятельности не составляет цели его деятельности» 85:

«…рабочий, который 12 часов в сутки ткет, прядет, сверлит, точит, строит, копает, дробит камни, переносит тяжести и т. д. – может ли он счи- тать это двенадцатичасовое ткачество, прядение, сверление, токарную, строительную работу, копание, дробление камней проявлением своей жизни, своей жизнью? Наоборот. Жизнь для него начинается тогда, когда эта деятельность прекращается, – за обеденным столом, у трактирнойчем «быть интегрированным»». Таким образом концепция отчуждения «ока- залась включена в контекст понятий, описывающих ситуацию человека вооб- ще – … как позитивная, а не негативная сила. Вместо того, чтобы рассматри- вать отчуждение как нечто созданное «отчужденностью» от человеческой сущности вследствие некоей совокупности безжалостных требований, налага- емых индустриальным капитализмом, – оно становится неотчуждаемым пра- вом, источником творческой энергии для одних и выражением личной экс- центричности для других» (p. 18).стойки, в постели. Смысл двенадцатичасового труда заключается для него не в том, что он ткет, прядет, сверлит и т. д., а в том, что это – способ зара- ботка, который дает ему возможность поесть, пойти в трактир, поспать. Если бы шелковичный червь прял для того, чтобы поддерживать свое су- ществование в качестве гусеницы, он был бы настоящим наемным рабо- чим»86.

До конца 1850-х в работах Маркса ссылок на теорию отчуждения больше не было. После поражения революций 1848 года он был вынужден эмигрировать в Лондон; оказавшись там, он сконцентрировал все свои усилия на изучении политической экономии и, помимо нескольких не- больших работ на исторические темы87, новых книг не публиковал. Когда, однако, он снова начал писать об экономических вопросах – в экономиче- ских рукописях 1857–59 гг., посвященных критике политической экономии и более известных как Grundrisse, – он использовал термин «отчуждение» неоднократно. Этот текст во многих отношениях напоминает анализ, дан- ный в «Экономическо-философских рукописях 1844 года», хотя почти де- сятилетняя исследовательская работа в Британской библиотеке дала Марк- су возможность значительно углубить этот анализ:

«Общественный характер деятельности, как и общественная форма продукта, как и участие индивида в производстве, выступает здесь как нечто чуждое индивидам, как нечто вещное; не как отношение индиви- дов друг к другу, а как их подчинение отношениям, существующим неза- висимо от них и возникающим из столкновения безразличных индиви- дов друг с другом. Всеобщий обмен деятельностями и продуктами, став- ший жизненным условием для каждого отдельного индивида, их взаим- ная связь представляются им самим как нечто чуждое, от них независи- мое, как некая вещь. В меновой стоимости общественное отношение лиц превращено в общественное отношение вещей, личная мощь – в некую вещную мощь» 88.

Изложение темы отчуждения в Grundrisse, соответственно, обогатилось лучшим пониманием экономических категорий и более точным социаль- ным анализом. Важным аспектом этого является та связь, которая устанав- ливается в Grundrisse между отчуждением и меновой стоимостью. И в од- ном из самых блестящих отрывков, посвященных этому феномену совре- менного общества, Маркс связывает отчуждение с противостоянием капи- тала и «живой рабочей силы»:

«Объективные условия живого труда выступают как отделившиеся, самостоятельные стоимости по отношению к живой рабочей силе как субъективному наличному бытию… Объективные условия живой рабочей силы предпосланы как самостоятельное по отношению к ней существо- вание, как объективность отличного от живой рабочей силы и проти- востоящего ей субъекта; поэтому воспроизводство иувеличение стоимо- сти, т. е. расширение этих объективных условий, является вместе с тем воспроизводством и новым производством их в качестве богатства чужо- го субъекта, безразлично и самостоятельно противостоящего рабочей силе. Воспроизводится и производится вновь не только наличное бытие этих объективных условий живого труда, но и их наличное бытие как самостоятельных, т. е. принадлежащих чужому субъекту стоимостей, в противовес этой живой рабочей силе.

Объективные условия труда приобретают по отношению к живой ра- бочей силе субъективное существование: из капитала возникает капита- лист…» 89.

Grundrisse – не единственный текст зрелого Маркса, в котором говорит- ся об отчуждении. Через пять лет после написания Grundrisse, он еще более тесно связал экономический анализ отчуждения с политическим в рукопи- си под заголовком «Результаты непосредственного процесса произ- водства», известной также как неопубликованная 6-я глава первой книги первого тома «Капитала» (1863–64). «Господство капиталиста над рабо- чим», – писал Маркс, – «есть… господство вещи над человеком, мертвого труда над живым, продукта над производителем» 90. В капиталистическомобществе, вследствие «подмены общественных производительных сил тру- да вещными свойствами капитала»91, действительно имеет место «персо- нификация вещей и овеществление лиц», создающая видимую ситуацию, когда «вещественные условия труда выступают не как подчиненные рабо- чему; наоборот, рабочий подчинен им» 92. В реальности, утверждает Маркс:

«Капитал – не вещь, равно как и деньги – не вещь. В капитале, как и в деньгах, определенные общественные производственные отношения людей представляются отношениями вещей к людям, или определенные общественные отношения выступают как общественные природные свой- ства вещей. Без наемного труда нет производства прибавочной стоимо- сти; коль скоро индивиды противостоят друг другу как свободные лица, без производства прибавочной стоимости нет капиталистического произ- водства, следовательно, нет капитала и нет капиталиста! Капитал и наем- ный труд (так называем мы труд рабочего, который продает свою соб- ственную рабочую силу) выражают только два фактора одного и того же отношения. Деньги не могут стать капиталом, не обменявшись на рабо- чую силу, как на товар, проданный самим рабочим. С другой стороны, труд может выступить как наемный труд лишь тогда, когда его собствен- ные вещные условия противостоят ему как своекорыстные силы, как чу- жая собственность, как для себя сущая и прочно обособившаяся стои- мость, короче – как капитал. Следовательно, если капитал со своей веще- ственной стороны или со стороны потребительных стоимостей, в которых он существует, может состоять только лишь из вещных условий труда, то со стороны его формы эти вещные условия должны противостоять труду как чуждые, самостоятельные силы, как стоимость – овеществленный труд, который относится к живому труду только как к средству своего соб- ственного сохранения и увеличения»93.

В капиталистическом способе производства человеческий труд стано- вится инструментом процесса валоризации (роста в стоимостном выраже- нии) капитала, который, «поскольку живая рабочая сила присоединяется квещным составным частям капитала … становится чудовищем, получившим жизнь, и начинает действовать, «как будто под влиянием охватившей его любовной страсти»»94. Этот механизм действует во все бóльших и бóльших масштабах, и в итоге кооперация в процессе производства, научные открытия, применение машин, – которые все представляют собой обще- ственные процессы, связанные с коллективом, – становятся силами капи- тала, выступающими по видимости как его естественные свойства, проти- востоящие рабочим в виде капиталистического общественного строя:

«…развившиеся … производительные силы общественного труда представляются как производительные силы капитала. … На деле обще- ственное единство труда в кооперации, комбинация в разделении труда, применение природных сил и науки, продуктов труда как машин – все это самостоятельно противостоит отдельным рабочим как нечто чуждое им самим, вещное, заранее созданное без их участия, а часто и вопреки ему, как всего лишь форма бытия независимых от них и господствующих над ними средств труда, поскольку они вещны, а воплощенные в капита- листе или его подручных (представителях) разум и воля мастерской в це- лом, хотя они созданы собственной комбинацией рабочих, представляют- ся как функции капитала, который живет в капиталисте»95.

Благодаря этому процессу капитал становится «каким-то весьма та- инственным существом». «Условия труда растут каксоциальные силы по от- ношению к рабочему, и в этой форме они капитализированы» 96.

Начиная с 1960-х гг., популяризация неопубликованной 6-й главы пер- вой книги первого тома «Капитала» и – в особенности – Grundrisse 97 подго- товила почву для развития концепции отчуждения, отличной от той, кото- рая господствовала тогда в социологии и психологии. Это была концепция, направленная на преодоление отчуждения на практике – на политическуюдеятельность в общественных движениях, партиях и профсоюзах с целью изменения условий жизни и труда рабочего класса. Публикация текстов, которые можно считать «вторым поколением» работ Маркса об отчужде- нии (после «Экономико-философских рукописей 1844 года», опубликован- ных в 1930-х гг.), тем самым предоставила не только связную теоретиче- скую базу для новых исследований проблематики отчуждения, но и – прежде всего –антикапиталистическую идеологическую платформу для небывалого политического и социального движения, вспыхнувшего в те годы в мире. Проблематика отчуждения вышла из философских книг и университетских аудиторий на улицы и в места сражений рабочих и стала выражением критики буржуазного общества в целом.

VIII. Товарный фетишизм и разотчуждение

Одно из лучших изложений темы отчуждения у Маркса содержится в знаменитом разделе «Капитала» «Товарный фетишизм и его тайна», где он показывает, что в капиталистическом обществе продукты, созданные людь- ми, господствуют над ними. Здесь отношения между людьми представляют- ся им «не непосредственно общественными отношениями самих лиц в их труде, а, напротив, вещными отношениями лиц и общественными отноше- ниями вещей»98;

«…таинственность товарной формы состоит просто в том, что она яв- ляется зеркалом, которое отражает людям общественный характер их собственного труда как вещный характер самих продуктов труда, как об- щественные свойства данных вещей, присущие им от природы; поэтому и общественное отношение производителей к совокупному труду пред- ставляется им находящимся вне их общественным отношением вещей. Благодаря этому quid pro quo [появлению одного вместо другого] про- дукты труда становятся товарами, вещами чувственно-сверхчувственны- ми, или общественными. … Это – лишь определенное общественное отно- шение самих людей, которое принимает в их глазах фантастическую форму отношения между вещами. Чтобы найти аналогию этому, нам при- шлось бы забраться в туманные области религиозного мира. Здесь про- дукты человеческого мозга представляются самостоятельными существа- ми, одаренными собственной жизнью, стоящими в определенных отно- шениях с людьми и друг с другом. То же самое происходит в мире товаров с продуктами человеческих рук. Это я называю фетишизмом, кото- рый присущ продуктам труда, коль скоро они производятся как товары, и который, следовательно, неотделим от товарного производства» 99.

Два элемента в этом определении проводят четкую разделительную ли- нию между концепциями отчуждения Маркса и большинства других обсу- ждавшихся нами авторов. Во-первых, Маркс представляет себе фетишизм не как проблему отдельного человека, а как социальное явление; не как явление жизни сознания, а как реальную власть, особую форму господства, которая утверждается в рыночной экономике вследствие того, что вещи, объекты превращаются в субъекты. Поэтому его анализ отчуждения не ограничивается беспокойствами людей как индивидуумов, но распростра- няется на социальные процессы и производственную деятельность, лежа- щую в их основе. Во-вторых, фетишизм, по Марксу, проявляется в четко определенной исторической реальности производства – реальности наем- ного труда; это не составляющая отношений между людьми и вещами как таковыми, но скорее часть отношения между человеком и конкретным ви- дом объективной реальности: товарной формой.

В буржуазном обществе человеческие качества и отношения превра- щаются в качества вещей и отношения между вещами. Эта теория того, что Лукач называл опредмечиванием или овеществлением, иллюстрирует от- чуждение с точки зрения человеческих отношений, в то время как концеп- ция фетишизма рассматривает его в связи с миром товаров. Не соглашаясь с теми, кто отрицает, что теория отчуждения присутствует в трудах поздне- го Маркса, мы должны подчеркнуть, что товарный фетишизм не занял ме- сто отчуждения, а лишь выступал как один из его аспектов 100.

Теоретический прогресс при переходе от «Экономическо-философских рукописей 1844 года» к «Капиталу» и связанным с ним материалам не ограничивался, однако, более точным изложением проблематики отчужде- ния. Маркс также заново сформулировал те меры, которые он считал необ- ходимыми, чтобы отчуждение преодолеть. В 1844 году он уже доказывал, что люди устранят отчуждение, отменив частное производство и уничто- жив разделение труда; но в «Капитале» и подготовительных рукописях к нему путь к обществу, свободному от отчуждения, характеризуется намногоболее сложным образом. Маркс считал, что капитализм – это система, при которой рабочие подвластны капиталу и условиям, которые он навязывает. Тем не менее, капитализм создал базовые условия для более передового общества, и, распространив действие его полезных результатов на всех, че- ловечество сможет быстрее продвигаться по открывшемуся перед ним пути общественного развития. Согласно Марксу, система, породившая ко- лоссальное накопление богатства для немногих и лишения и эксплуатацию для всей массы трудящихся, должна быть заменена «союзом свободных людей, работающих общими средствами производства и планомерно [selbstbewußt] расходующих свои индивидуальные рабочие силы как одну общественную рабочую силу»101. Этот тип производства будет отличаться от системы наемного труда, поскольку факторы, определяющие производство, будут находиться под коллективным управлением, примут непосредствен- но общественный характер и превратят труд в подлинно общественную деятельность. Это была концепция общества, диаметрально противополож- ная гоббсовской концепции «войны всех против всех»; и создание такого общества требовало не просто политического процесса, но неизбежно включало в себя трансформацию сферы производства. У такого изменения характера трудового процесса, однако, есть свои пределы:

«Свобода в этой области может заключаться лишь в том, что коллек- тивный человек, ассоциированные производители, рационально регули- руют этот свой обмен веществ с природой, ставят его под свой общий контроль, вместо того чтобы он господствовал над ними как слепая сила; совершают его с наименьшей затратой сил и при условиях, наиболее до- стойных их человеческой природы и адекватных ей»102.

Эта пост-капиталистическая система производства, в сочетании с научно-техническим прогрессом и последовательным сокращением рабо- чего дня, сделает возможной новую общественную формацию, в которой вынужденный, отчужденный труд, навязанный капиталом и подчиненный его законам, постепенно заменяется сознательной творческой деятельно- стью, не подчиненной игу необходимости, и в которой беспорядочный не- дифференцированный обмен, продиктованный товарно-денежными законами, сменяется целостными общественными отношениями 103. Это будет уже не царство свободы для капитала, но царство подлинной человече- ской свободы.